Крупный план главной героини: она рассказывает историю их любви врачу, который приехал помочь главному герою, умирающему в соседней комнате от яда, который дала ему она.
Так начинается рассказ об отношениях. Перверсивных. Отношениях власти, господства и контроля. И вовсе не обязательно, что всё это происходит только в одном направлении. Господство и контроль могут чередоваться, принимая разные формы и осуществляясь разными способами.
В доме главного героя, модельера Рейнольдса, всё существование подчинено жёстким правилам, но вместе с тем и творчеству, направленному на создание одежды высокой моды. Платье в его мире — объект-посредник, фетиш, позволяющий устанавливать связь с другим, не подвергая себя непосредственному контакту.
В основе всей этой конструкции лежит утрата, которая так и не была по-настоящему пережита. Умершая мать — абсолютное внутреннее присутствие, идеализированное и неприкосновенное. Её образ проходит через весь фильм подземным течением, призрачной нитью, объясняя потребность в правилах, сакрализацию ритуалов, бремя совершенства, не допускающего ни малейшей погрешности. Для Рейнольдса первичный объект остаётся расщеплённым между идеалами чистоты и персекуторными фантазиями, и любое вторжение в его мир переживается как угроза хрупкой интеграции Я. Мания контроля становится заслоном от тревоги сепарации. Поэтому и работа, и домашняя рутина превращаются в защитный панцирь.
Встреча с Альмой разрушает чары, но не разбивает их окончательно. Её витальность вносит революцию, но тут же — на первый взгляд банальная сцена завтрака обнаруживает самое уязвимое место. Нож скребёт по намазанному маслом хлебу, чашка стучит о блюдце, рука движется «слишком» свободно. Рейнольдс напрягается и с хирургической холодностью делает ей замечание. Он боится живого, непредсказуемого объекта, требующего взаимного признания, а не простого подчинения.
Когда Альма, в свою очередь, понимает, что нежность Рейнольдса проявляется только в состоянии слабости, она решает насильственно открыть этот проход. Первое отравление грибами становится парадоксальным жестом, посредством которого Альма переворачивает существующий порядок. Внезапно тело модельера сдаётся. Лихорадка расшатывает защиты и распахивает дверь для возвращения материнского призрака. Альма на короткое, тайное время становится матерью, которая заботится о нём, но становится ею посредством перверсивного средства: яда, вызывающего болезнь, чтобы забота стала возможной.
С этого момента динамика оформляется как замкнутая система зависимости и созависимости. Рейнольдс зависит от Альмы, чтобы получать доступ к нежным чувствам, которые иначе не способен выносить. Альма зависит от Рейнольдса, чтобы подтверждать собственную незаменимость. Это логика созависимости, в которой «спаситель» приковывает себя к потребности другого, удерживает отношения на уровне симптома и тем самым избегает сепарации и роста обоих.
И так возникает сговор, удерживающий пару вместе. «Призрачная нить» становится загадочной надписью, которую пара выбирает для самой себя, секретом, который одновременно защищает их и заключает в плен, подобно нити, удерживающей ткань вместе и не позволяющей ей распасться.