Мне самому удивительно, что я всё ещё жив, — признавался Эдвард Сент-Обин в одном из интервью.

Пять романов Сент-Обина представляют собой блестящую, строгую по стилю композицию, основанную на собственной жизни автора, но написанную как художественная проза, а не как мемуары. Они позволяют прикоснуться к тяжести и крайностям существования, наполненного страданием и лишь изредка прерываемого мгновениями наслаждения — главным образом наркотического. Экранизация в виде пяти серий общей продолжительностью около пяти часов лишь подтверждает: в любом формате эта история остаётся встречей с невыносимым страданием, лишенным какой-либо обёртки.   

Первые романы цикла вышли в 1991 году и сразу задали тон: исповедальный, мрачный и беспощадный. Телесериал открывается со второй книги, Bad News («Плохие новости») — и это мудрое решение режиссёра: зрителя безжалостно бросают в водоворот межпоколенческой травмы, сексуального насилия, героиновой зависимости и ошеломляющей истории истерзанного молодого человека. Патрик Мелроуз в исполнении несравненного Бенедикта Камбербэтча получает звонок из Англии о смерти отца, который становится началом наркотической одиссеи и непереносимых душевных конвульсий. 

Источник этой чудовищной истории — биография писателя, где рядом с садизмом соседствуют старинные фамильные связи, французские владения, американские капиталы и английская аристократическая традиция кастового превосходства. Отец Эдварда Сент-Обина — Роджер — врач, интеллектуал и музыкант, чья тирания подпитывалась чувством социального превосходства и наслаждением от нарушения условностей. Он проявлял снобизм презрения, считая всех, кто не принадлежал к его кругу, недолюдьми, и посвятил жизнь причинению боли, превратив семью в пространство террора. 

Если скажешь хоть слово — я переломлю тебя пополам, — говорит отец маленькому Патрику в Never Mind. Мать Эдварда, Лорна Сент-Обин, была американской наследницей, утопавшей в алкоголе и таблетках. В его воспоминаниях она предстает безгранично равнодушной, подавленной и поверхностной, благодетельствующей неимущих, лишённой здравого смысла и охотно соглашавшейся на манипуляции, которые позволяли ей прикрывать свою слепоту благими намерениями. Живя в страхе перед мужем, она оказалась неспособной защитить ребёнка — что Эдвард называл её главным провалом. Когда в 1991 году он признался в насилии, её ответ «Меня тоже» звучал не как признание, а как реверсия ролей, отказ от материнской функции. Сам Сент-Обин определял её реакцию как «не вполне удовлетворительную».Лорна сама была зачата в насилии и не могла переработать собственную травму. В сериале Патрик предельно ясно осознаёт себя «игрушкой в садомазохистических отношениях» отца и матери и как разменную монету их извращенной близости. И всё же, спустя годы, после публикации его книг, Лорна говорила, что гордится смелостью сына. 

Старшая сестра Эдварда — Александра — в романах Сент-Обина, как и в сериале, не получила прямого персонажа. В реальности она стала молчаливым свидетелем, согласившимся на роль хранительницы памяти. Александра поддерживала брата, говорила, что, если её спросят о детстве, она просто протянет книгу. 
История прозвучала, и мне уже не нужно ничего говорить, — признавалась она. Террор прекратился, когда Эдварду было восемь. Во время «фальшивого путешествия» в гостиничном номере он впервые набрался смелости сказать: «Я больше не хочу этого делать». Сент-Обин признавал, что эта смелость появилась отчасти потому, что родители в то время находились в процессе развода.

Ранний опыт насилия, инцеста и унижения легко превратился в зависимость. Внутренний преследующий отец, колонизировав психику, продолжает действовать изнутри, вызывая хроническое чувство самообвинения, ощущение собственной «испорченности» и максимально самодеструктивное поведение. Пустота вместо материнского имаго усиливает чувство покинутости и заставляет искать тепло, слияние и утешение в аддикциях и промискуитете. Ещё в Вестминстерской школе, Эдвард уже делает себе уколы героина и кокаина. То и дело он оказывается в гостиницах Парижа и Нью-Йорка: «сломленным, параноидальным и с голосами в голове». Он тратит до пяти тысяч долларов в неделю на наркотики: 

Я открывал ящик ещё с закрытыми глазами, брал наугад три таблетки и проглатывал, не зная, что это. И в этом было чувство приключения, — вспоминает он.

И всё же ему удаётся закончить Оксфорд: ранние проявления литературного таланта, снисходительность преподавателей и поддержка близких спасли его от неминуемого отчисления.  В Bad News (эпизод 1)  эта бездна превращается в сюжет. Двадцатилетний Патрик летит за прахом отца в Нью-Йорк и тонет в наркотическом мареве. «Героин — его кавалерия», — пишет Сент-Обин, как будто речь идёт о блистательном параде.

В реальности — скорая помощь, адреналин, остановки дыхания. Он вспоминает, как однажды перестал дышать в машине скорой, а потом босиком под дождём пошёл за новой дозой.

«Саморазрушение — это очевидное поражение, но и терроризируемая трезвость — тоже поражение», — говорит Сент-Обин. «Я хочу жить, я хочу умереть» — этот ритм, по его словам, был подобен биению сердца. Ложное Я для общения с миром скрывало полный хаос и затягивающую воронку черноты, где существование становилось невыносимым секунда за секундой. 

Мысли о самоубийстве отражают ненависть не только к себе, но и к внутренним объектам: желание уничтожить голос отца-преследователя и стереть боль покинутости матерью. Но так как внутренние объекты живут внутри психики, их разрушение требует самоуничтожения. 

В 1988 году он заключает с собой «кровавый контракт»: Либо я пишу роман, довожу его до конца, публикую, и он будет подлинным, либо я убиваю себя.

Литературная проза как форма выживания

Вопреки собственным ожиданиям Сент-Обин выжил! Годы психоанализа по пять раз в неделю, а затем контролируемое письмо… Его романы о Патрике Мелроузе стали контейнером для ужаса. Писательство и анализ позволили выдержать встречу с внутренними объектами стали основанием для возможности внутренней интеграции.

Сент-Обин писал коротко, сжато, без сантиментов. Четыре романа цикла описывают события всего одного дня. Это письмо «на пределе дыхания» — попытка уложить невыносимое в форму, которая держится только ритмом и иронией. Его ориентиры — Джойс, Беккет, Король Лир, Четыре квартета, Набоков.
Стиль Сент-Обина изобилует едкой иронией стальной мстительностью и ядовитым юмором, романы коротки и пружинисто-сжаты со строгостью прокурорской речи. Он подвергает безжалостному анализу семью, психику и социальный класс, пользуясь литературным скальпелем, которым режет без анестезии. 

Дислексия, которой с детства страдал Сент-Обин сделала его медленным читателем, зато обострила слух к звучанию слов и ритму фраз. Он настаивал, что истина в книгах важнее, чем истина в фактах, которые для него были лишь заброшенными руинами. Процесс письма он называл мучительным: самокопания, бесконечные правки. Его текст — густой и плотный, как барочная ткань, но в этой ткани проглядывают дыры, прорезанные катастрофой. Боль представлена как она есть — с едкой точностью. 

Превратить что-то ужасное во что-то, надеюсь, хорошо сделанное и красивое — его формула писательства.
Именно в письме Сент-Обина травма обретает форму — то, что Бион называет контейнером для хаотичных, недисциплинированных и невыносимых элементов психики. Его нарративы превращаются в систематизированное пространство, где катастрофический опыт может быть выдержан, символизирован, превращён в структуру и ритм.

Кажется, что именно здесь автор расходится со своим альтер-эго. Язвительные, остроумные, аристократически изощрённые реплики Патрика, хоть и повторяют в определённой мере стиль прозы Эдварда, функционально остаются лишь аггломерацией, а не подлинной интеграцией и символизацией. Они собирают обломки опыта, но не перерабатывают их — скорее служат защитой ядра немоты, от скрытого центра невыразимого, скрытого за словесной лёгкостью.

В Элементах психоанализа Бион приводит случай пациента, у которого написание знаков предшествует говорению и мышлению: Используемые им слова, оставаясь непонятными с точки зрения лексических, грамматических или даже сонорных (музыкальных) систем, тем не менее образуют звуковой паттерн, который можно рассматривать как звуковые каракули (doodling in sound), чтобы уловить в них согласованность и смысл, который пациент стремится передать (с. 52).

Подобные doodling in sound у Патрика приобретают форму изощрённого сарказма —блестящей, интеллектуально безупречной речи, которая остаётся лишь прототипом контейнера — слабоструктурированной версией переработки, не достигающей подлинного символического уровня, но позволяющей временно удерживать рассеянные сырые β-элементы, предохраняя психику от полного распада.

В отличие от своего персонажа Сент-Обин проделывает трансформационную работу, перерабатывая катастрофический опыт; результатом чего становится серия из пяти романов, целостный организм, где нарратив является сублимационным контейнером, преобразующим разрушительное. 

Терапевтическая сила искусства 

Что же остаётся после всего — после насилия, наркотиков, разрушенных отношений? Письмо. Ирония. Удерживание формы, в которой невыносимое обретает язык. Ядро невыразимого соединяется с высоким литературным усилием. В этом смысле Сент-Обин близок к психоаналитическому процессу: он пишет, чтобы выдержать, находя  слова для того, что казалось невозможным произнести — как в поэзии Элиота: a raid on the inarticulate — штурм на невыразимое. И именно письмо, текст, стиль удержали его от гибели.
Никто не должен делать ничего подобного другому человеку, — твердит Патрик. И каждое новое предложение Эдварда становится попыткой восстановить человеческое. 

И всё же можно лишь вообразить, с какой осторожностью ему по-прежнему приходится ступать по тонкому льду собственной жизни.

Is a new beginning, a raid on the inarticulate

With shabby equipment always deteriorating

In the general mess of imprecision of feeling,

Undisciplined squads of emotion. 

(T. S. Eliot, East Coker, Part V)

Есть новое начинание, набег на невыразимость

С негодными средствами, которые иссякают

В сумятице чувств, в беспорядке нерегулярных

Отрядов эмоций.  (Перевод А. Сергеева)